Высокая степень отделения ремесла от сельского хозяйства была результатом промышленной эволюции предшествующих столетий, когда она происходила главным образом в рамках домашних крестьянских промыслов. Мы уже имели возможность заметить, что общество англосаксов было прежде всего обществом аграрным и потому требовало для своего нормального функционирования многочисленных и разнообразных орудий труда и инструментов, связанных с развитием земледелия и скотоводства. Не следует думать, однако, что в раннюю англосаксонскую эпоху все ремесленные занятия были ориентированы лишь на обслуживание аграрного производства или что они были полностью подчинены интересам натурального хозяйства. Наряду с промыслами, связанными с переработкой сельскохозяйственных продуктов, уже очень рано получают распространение и такие виды ремесла, которые впоследствии сконцентрируются главным образом в городах.
Судить о населенности городов в Англии VI-XI вв. мы можем только по косвенным данным. Единственный источник, содержащий более или менее полную информацию, — это «Книга Страшного Суда», составленная в 1086 г. В ней помимо прочего содержится перечень облагаемых податями и службами земельных владений каждого английского города, дающий возможность хотя бы приблизительно оценить численность его населения. Используя эти статистические выкладки, исследователи подсчитали, например, что в середине XI столетия население Йорка составляло примерно 8 тысяч человек. Согласно тем же подсчетам, в Винчестере жило в это время от 6 до 8 тысяч человек, и он был третьим по величине городом Англии после Лондона, имевшего по крайней мере 25-тысячное население, и Йорка. Сравнительно с перечисленными остальные городские центры англосаксонской эпохи были невелики: Кентербери — около 2,5 тысяч, Колчестер, Сэндвич и Хантингтон — около или чуть более двух, Кембридж, Саутгемптон, Ипсвич, Шрусбери — от тысячи до полутора. Крупным городом был и Норич, насчитывавший примерно 5 тысяч жителей.
То, что завоеватели-англосаксы в момент появления на Британских островах не были знакомы с городской цивилизацией, вполне очевидно и не требует особых доказательств. С другой стороны, германцы начали расселение в стране, где пульс городской жизни бился достаточно интенсивно уже во II-III вв. Но города Римской Британии, построенные в соответствии с канонами античной архитектуры и планировки, никогда не становились торговоремесленными, экономическими центрами, оставаясь в первую очередь военно-стратегическими форпостами и административно-политическими резиденциями. Даже самые процветающие из них в очень большой степени зависели от своей сельскохозяйственной округи в отношении поставок как продовольствия, так и ремесленных изделий. Англосаксонское завоевание само по себе не привело к полному исчезновению римского города и самих традиций городской жизни, хотя любым археологическим свидетельствам этого, видимо, навсегда суждено оставаться не более чем гипотезами, поскольку они не могут быть поставлены в однозначный контекст с письменными источниками начала V-конца VI столетий, фрагментарными и противоречивыми. В лучшем случае мы можем говорить о продолжении заселения некоторых бывших римских муниципиев и в это время, примером чего является изученный Г. Финбергом Уитингтон. Однако после завоевания позднеримские городские поселения не только сильно сокращаются в размерах и частично аграризируются, но и совершенно теряют даже те свои немногочисленные экономические характеристики, которыми они обладали. За исключением нескольких наиболее крупных и удобно расположенных на торговых путях типа Лондона и Йорка, они в большинстве своем превращаются в населенные пункты, которые либо вообще ничем не отличались от деревни по своей хозяйственно-экономической сущности, либо сохраняли лишь внешние отличия по сравнению с аграрными поселениями (стены, остатки былой планировки и застройки и т. п.). Многие из них все же играли заметную роль в политической и духовной жизни, особенно в процессе христианизации. Миссионерская и иная религиозноцерковная деятельность в VII-VIII вв. концентрировалась именно в старых римских городских центрах: Кентербери, Рочестер, Лондон, Винчестер и Йорк имели епископские кафедры уже в VII столетии, а полузаброшенные римские форты на восточном побережье были местами повышенной активности проповедников. Видимо, влияние Церкви, особенно потребность в неких опорных пунктах для организационного оформления ее внутренней структуры, действительно было весьма мощным стимулирующим фактором сохранения урбанистических традиций в ранний англосаксонский период.
Это не означает, конечно, что в англосаксонский период на территории Англии вовсе отсутствовали города. Напротив, данные лингвистики свидетельствуют о том, что в древнеанглийском языке существовало по меньшей мере три слова, обозначавших нечто иное, чем поселение сельского типа.
Домашняя птица в англосаксонский период была представлена главным образом курами, утками и гусями.
Одной из наиболее характерных особенностей сельского хозяйства Англии в раннее средневековье, которая, впрочем, просуществовала вплоть до промышленной революции XVIII столетия, была постоянная нехватка травяного корма для скота. Львиная доля обрабатываемых земель отводилась под пашню, лишь незначительная часть которой в летнее время использовалась как пастбище. Естественные луга и выпасы вдоль водных потоков давали недостаточный корм домашним животным, а искусственного его выращивания англосаксы не знали. Недостаток кормов приводил к тому, что скот чаще всего не оставляли на зимнее содержание, массами забивая в ноябре.
В ранний англосаксонский период наиболее распространенной агросистемой англосаксов была, безусловно, подсечно-огневая, связанная с необходимостью отвоевания земельных площадей у леса. К X столетию основой сельского хозяйства становится плужное земледелие при использовании двуполья, хотя в наиболее лесистых регионах, несомненно, продолжали использоваться и более примитивные способы обработки почвы, при этом трехполье также было известно. Расположенные чересполосно в общем поле участки по возможности подвергались многократной вспашке и удобрялись не только выпасом скота по жнивью, но и специально. Так, в наставлении управляющему поместьем (начало XI в.) первой его обязанностью объявляется улучшение способов обработки почвы и указывается, что вспашка должна проводиться трижды в год — весной, летом и зимой.
Чисто теоретически гайда представляла собой земельный участок, в котором должно было быть не менее 120 акров (около 49 гектаров) и который, предположительно, считался достаточным для поддержания существования одного крестьянского домохозяйства в течение года. Четверть гайды именовалась виргатой (virgate) и была равна 30 акрам. С самого начала расселения англосаксов обрабатываемая земля возделывалась в обширных открытых полях, разделенных на отдельные полосы-участки. Предполагалось, что каждая такая полоса составляет в длину ферлонг (около 200 метров), а в ширину — одну десятую ферлонга, чтобы в квадратных единицах образовать один акр, который в течение дня могла обработать одна восьмиволовая упряжка. Во всяком случае, в Кенте сулунг делился на четыре четверти, которые назывались «упряжками» (др.-англ. geoces), что свидетельствует о применении при обработке земли именно четырех пар быков. Сходным образом в местах поселения скандинавов каруката делилась на восемь боват (bovates); это также предполагает восьмиволовую упряжку.
Поселения англосаксов в зависимости от местных условий могли быть как группового, так и хуторского типа. Хутора получили наибольшее распространение в Кенте, в то время как в Мерсии и Уэссексе преобладали деревни. Как хутора, так и деревни чаще всего представляли собой небольшие анклавы на прогалинах в лесах, которые в раннее средневековье густо покрывали почти всю территорию острова. Расчистки в лесах первоначально были, очевидно, весьма невелики, поскольку требовали исключительно больших трудовых затрат.
На протяжении всего раннего средневековья Англия оставалась аграрной страной, основным занятием населения которой было сельское хозяйство. Вплоть до X столетия те города, которые существовали на ее территории, за редкими исключениями, не играли сколько-нибудь значительной роли в экономической жизни. В условиях почти полного преобладания натурального хозяйства развивавшиеся внутренняя торговля и денежное обращение занимали подчиненное положение.
Возобновившиеся на рубеже X-XI вв. датские вторжения не смогли помешать продолжению реформ в англосаксонской Церкви, хотя духовенство было обеспокоено приходом к власти Кнута Великого и созданием англо-датской державы. Между тем Кнут выказал себя ревностным приверженцем католичества и щедрым на пожалования государем. Более того, по соглашению между англичанами и датчанами, заключенному в 1018 г., христианская Церковь впервые объявлялась государственной, а законы, выпущенные Кнутом, подтвердили суровые наказания за отправление языческих ритуалов и забвение интересов католической Церкви. И хотя к моменту нормандского завоевания эти реформы не были вполне завершены, церковная организация Англии встретила его как целостный, сплоченный и достаточно авторитетный в обществе институт, занимающий, кроме всего прочего, доминирующее положение в духовной сфере.
За религиозные преступления взыскивались светские штрафы, что, очевидно, было вызвано достаточно сильными пережитками язычества, нежеланием людей нести бремя церковных повинностей. Ни один свод законов этого времени не обходится без предписаний всем «верным» способствовать возвышению христианства, любить и почитать единого Бога, отвергать идолопоклонство во всех его проявлениях. Язычество ставилось в один ряд с такими криминальными деяниями, как колдовство, клятвопреступление и прелюбодейство; под угрозой светского наказания каждый христианин должен был в установленный срок окрестить своего ребенка; в королевские законы включались церковные постановления о необходимости соблюдения христианских праздников и постов.
Зимой монахи поднимались в 2.30 ночи и ложились спать в 18.30, летом вставали в 1.30, а отходили ко сну в 20.15. При этом зимой полагалась одна трапеза в день, летом две. Большая часть «рабочего дня» была посвящена усиленным молитвам, но не менее двух часов (обычно утром) отводилось для физического труда. Такой распорядок не каждый, конечно, мог выдержать, вследствие чего многими монастырями «Правила» значительно смягчались.
Традиционно началом церковной реформы в Англии считается 963 год, когда аббат Этельвольд, став епископом Винчестера, изгнал клириков, не пожелавших принять монашеский обет, из Винчестерского монастыря и вселил туда монахов. Центральными пунктами «монашеского Возрождения» были замена светских людей монахами в уже существующих общинах и строительство новых обителей, укрепление внутренней дисциплины на основе бенедиктинских уставов и введение полного единообразия в бытовой стороне жизни, а также очищение самих клириков от ненадлежащих привычек и привлечение их к изучению необходимого минимума сведений для отправления церковных служб. В 966 г. на синоде в Винчестере, созванном по инициативе короля Эдгара, эти основные положения были оформлены в специальном документе — Regularis Concordia, который стал своеобразным общим правилом, обязательным для исполнения в англосаксонских монастырях вплоть до нормандского завоевания.
Влияние норманнов в наибольшей степени сказалось на внутренней организации англосаксонской Церкви в северных и восточных частях острова. Из четырех диоцезов, существовавших в 735 г. в Нортумбрии, к концу IX в.
В реальной жизни все было значительно сложнее. Сам Почтенный в своем письме архиепископу Йорка Эгберту от 5 ноября 734 г. сетовал на невежество священников и монахов, не знавших даже начатков латыни, на то, что многие аббатства не соблюдают требований устава, а некоторые вообще являются светскими учреждениями, основанными лишь для того, чтобы избежать государственного налогообложения. Решения собора в Клофешо также подтверждают, что положение в Церкви в середине VIII в. было далеко от идеального. В них указывалось, что язычество по-прежнему имеет широкое распространение, что священники нуждаются в изучении элементарных литургических правил и религиозной догматики, а многие из них не знакомы даже с «Отче наш» и «Верую»; епископы гораздо более заняты мирскими делами, нежели душами своей паствы; основные церковные праздники если и соблюдаются, то отнюдь не единообразно и не по канону; короли и другие могущественные люди, завидуя владениям Церкви, нередко предъявляют на них свои претензии.
Что касается монастырей, то их массовое основание продолжалось и во второй половине VII-начале VIII в. Именно в это время были основаны крупнейшие и наиболее известные английские средневековые аббатства в Питерборо, Эли, Рэмси. Изредка они вырастали из кельи чтимого отшельника, как это было в случае со св. Гутла-ком, основавшим монастырь Кроуленд. Гораздо чаще, однако, епископы, занятые повседневными пастырскими обязанностями, отдавали инициативу основания новых монашеских учреждений вновь обращенным христианам из представителей королевских семейств и светской знати. Внутренняя жизнь в таких общинах регулировалась правилами, которые считались подходящими с точки зрения каждого отдельного аббата, в связи с чем в них существовали серьезные различия как в степени монашеского аскетизма, так и в уровне контактов аббатства с окружающим миром; это вызывало необходимость унификации существующих правил аскезы.
Постановления синода в Уитби, которые ряд английских ученых склонны трактовать как «триумф католичества», отнюдь не свидетельствовали о полном поражении сторонников кельто-ирландской точки зрения и на самом деле означали лишь первый шаг на пути унификации англосаксонской церкви. Сам ход дебатов, предшествовавших принятию окончательного решения, заслугу которого биограф Уилфрида приписывает исключительно красноречию своего героя, скорее указывает на то, что оно было предопределено, ибо в его основе лежали политические соображения короля Освью, созвавшего синод с целью устранения чрезвычайно опасного противостояния в своем государстве. К тому же синод в Уитби был прежде всего собранием духовенства Нортумбрии, и на нем, к примеру, отсутствовал тогдашний глава Кентербери архиепископ Деусдедит. Поэтому, несмотря на то что Освью подчинил фактически всю Англию, за исключением Кента, постановления синода не могли иметь обязательной силы для всех англосаксонских королевств. Другое дело, и с этим трудно спорить, что решения, принятые в Уитби, показали потенциальные преимущества римско-католической организации и выявили слабости, присущие организации кельто-ирландской. Последняя была как нельзя лучше приспособлена к родоплеменному в своей основе характеру ирландского социума, отличаясь своей простотой и аскетизмом, которые должны были больше импонировать вчерашним варварам. Однако эти ее черты уже не вполне отвечали социально-политическим реалиям древнеанглийского общества второй половины VII столетия, находившегося на ступени развивающихся раннеклассовых отношений и укрепления государственности; к этому времени ему гораздо больше подходили пышные и одновременно жестко иерархичные принципы Рима. Как бы то ни было, со времени Уитби влияние ирландской традиции в англосаксонской Церкви постепенно начинает слабеть, хотя и не прекращается вовсе, продолжая оказывать известное воздействие на ее религиозную, особенно монашескую практику.
С целью окончательного решения проблемы по инициативе и под председательством Освью осенью 663 г. в монастыре Уитби состоялся собор ирландского и римского духовенства, вошедший в историю английской Церкви как «синод в Уитби». Помимо вопроса о дате Пасхи в Уитби обсуждались и другие расхождения догматического и обрядового характера. Северных кельто-ирландских клириков на синоде представляли аббат монастыря Линдисфарн Колмен, епископ Восточной Англии Чедд и аббатисса Уитби Хильда; римско-католическую точку зрения отстаивали Элхфрит, находившийся в то время в Нортумбрии епископ уэссекский Агильберт и дьякон Яков, героически продолжавший проповедь на севере после гибели короля Эдвина. Наиболее горячо, однако, позиции «римской партии» защищал молодой настоятель аббатства Рипон по имени Уилфрид, ставший затем первым епископом Йорка и одним из самых почитаемых англосаксонских святых. Интересно отметить, что сам Уилфрид был монахом аббатства Линдисфарн и, следовательно, воспитывался в ирландской традиции. Но после поездки в Рим он стал ярым сторонником католичества, привлекавшего его возможностью установить более прочные связи Англии с Вселенской Церковью и приобщить англосаксов к античному наследию, хранителем которого оно, с его точки зрения, являлось.
При этом ключевой проблемой религиозно-церковной жизни англосаксов все более и более становились углубляющиеся противоречия между римской и кельто-ирланд-ской ветвями христианства. Несмотря на отдельные примеры лояльного отношения некоторых представителей двух этих ветвей друг к другу, к середине VII столетия они разошлись весьма значительно, что могло поставить под угрозу все, достигнутое в Англии их коллективными усилиями. К тому же христианизация севера и центра страны миссионерами, тяготевшими к Айоне и Линдисфарну, настолько увеличили территорию, на которой исповедовали несхожее с католицизмом христианство, что, казалось, дни «римской партии» сочтены. Недаром Беда Почтенный с нескрываемой горечью писал о неспособности многих ее деятелей убедить людей в ее правоте.
Особенно сложно складывалась судьба первоначальной проповеди христианства в последнем крупнейшем раннеанглийском государстве — Мерсии. Длительное сохранение языческой религии, трудности евангелизации и становления церковной организации в этом королевстве во многом были связаны с личностью его правителя Пенды (632-654 гг.). В первой половине VII столетия он, по образному выражению У. Чейни, «представлял собой тип короля-воина германского героического эпоса», при котором, однако, были заложены основы будущей политической гегемонии Мерсии среди англосаксонских государств. Поддерживаемое им на государственном уровне язычество, а также постоянная агрессивность Пенды, от рук которого пали многие христианские короли англосаксов (Эдвин и его сыновья, Осфрид и Эадфрид из Нортумбрии, восточноанглийские государи – Сигеберт, Эгрик и Анна), долгое время препятствовали сколько-нибудь широкой миссионерской деятельности в Мерсии. Между тем, судя по сообщению Беды Почтенного, мерсийский владыка не был абсолютно враждебен христианству как таковому; «презирая тех из обращенных, кто, приняв Христову веру, нарушал ее заповеди», он в то же время разрешил креститься своему сыну и соправителю Пеаде (654-657 гг.). Несмотря на кончину в 651 г. Эйдана, преемники и последователи основателя Линдисфарна, пользуясь его благосклонностью, успешно продолжали проповедь не только в Средней Англии, где правил Пеада, но и в более южных территориях вплоть до Темзы. Однако только после смерти Пенды в Мерсии появилось первое епископство. Его возглавил ирландский монах по имени Диума, который, согласно уже утвердившейся традиции, был посвящен в сан аббатом Линдисфарна Финаном, что еще более усилило позиции кельто-ирландской Церкви. Тем самым христианизация наиболее мощных англосаксонских королевств формально была завершена.
Коифи предложил разрушить языческие храмы и уничтожить идолов. Более того, вопреки строжайшим табу он, верхом на жеребце, подъехал к стенам центрального нортумбрийского капища и, символически поразив его копьем, вместе с присутствующими поджег его. После этого, в канун Пасхи 627 г., состоялось наконец крещение Эдвина и его королевства.
Уже упомянутое житие святого дает возможность в некоторых деталях представить также особенности повседневной жизни и быта монахов Айоны. Вместо общего корпуса каждый из монахов жил в отдельной келье, построенной из дерева или лозы; келья аббата располагалась несколько в стороне от остальных. Помимо жилищ монахов на территории аббатства находилась деревянная церковь с каменным алтарем, необходимым богослужебным инвентарем и чтимыми реликвиями. Здесь же висел колокол, сзывавший членов общины к молитве. Кроме того, в аббатстве были выстроены трапезная, а также библиотека и скрипторий. Монахи делили свое время между молитвой, благочестивыми размышлениями, физическим трудом на полях и работой над книгой. При основателе монастыря «они не испытывали ни физического, ни духовного истощения, но бодро несли слово Божие окружающим язычникам». При всей возможной гиперболизации, свойственной агиографическим произведениям, данные Адомнана заставляют согласиться с заключением известного английского специалиста Д. Фишера: «Айона представляла собой наиболее привлекательный образец ирландского монашества».
Монашеский принцип церковной организации не был единственной особенностью, отличавшей ирландскую Церковь от официального католицизма. Помимо таких второстепенных деталей, как форма монашеской тонзуры и тонкости обрядности и литургии, две церкви разделял гораздо более существенный вопрос о точной дате празднования одного из главных христианских праздников —
Примечательной чертой религиозной жизни Британии накануне вторжения англосаксов было также становление монашества, проникшего сюда из Галлии и отчасти Италии. Известно, что епископ Труа Луп, спутник св. Германия в его поездке в Британию в 429 г., был тесно связан с важнейшим монашеским центром Южной Галлии — аббатством Лерен; по сообщению одного из источников начала VIII в., Германий и Луп ввели устав Лерена в ряде британских монастырей. По мнению некоторых специалистов, появление монастырей в Британии стало настоящей религиозной революцией, которая особенно сильно затронула мало романизированные области острова. Однако основной «движущей силой» этой революции были отнюдь не папские легаты и не миссионеры из числа романо-бриттов, а представители другой ветви раннесредневековой Церкви Британских островов — кельто-ирландской.
В среде не романизированного кельтского населения, однако, решающее влияние имела религия друидов, проникшая в Британию из Галлии задолго до прихода римлян. На протяжении всей эпохи римского господства друидизм продолжал сохранять в северо-западных регионах империи серьезные позиции, несмотря на целую серию попыток ее администрации ограничить его распространение. Более того, не без влияния этих преследований, способствовавших эмиграции многих жрецов за море, во II-III вв. Британия становится своеобразным центром европейского друидизма, куда стекались жаждущие приобщиться к тайным знаниям. Вплоть до падения римского владычества друидизм успешно конкурировал и с официально-государственным культом, и с христианством, проникшим в провинцию скорее всего еще во II столетии.
Что касается вопроса о связи англосаксонского язычества с морально-этическими представлениями, то он остается, по существу, полностью открытым. Нарушение клятвы, данной на священных предметах, вызывало гнев божества. Тацит, к примеру, сообщает, что народные собрания германцев происходили иногда в святилищах, что делало нарушение мира при их проведении святотатством. Но англосаксы, судя по «Беовульфу», считали также, что человек должен больше заботиться о своей земной репутации, нежели о посмертном воздаянии.
Помимо богов мир язычников-англосаксов был населен великим множеством злых и добрых духов, а равно чудовищами и прочими сверхъестественными существами, которые могут как навредить, так и помочь человеку. Борьбе именно с такими чудовищами, живущими в пещерах или на дне озера, посвящена, например, значительная часть подвигов героя поэмы «Беовульф».
Это совпадение, скорее всего, отражает некую преемственность в отправлении англосаксами культа плодородия уже после их расселения в Британии. Косвенным подтверждением этого является и сохранившаяся в записи VIII в., но явно имеющая более раннее происхождение языческая молитва, обращенная к богине земли по имени Эрк, которую призывают обеспечить хороший урожай. Беда Почтенный упоминает имена еще двух богинь, так или иначе связанных с плодородием. Это Эостр, от имени которой происходит английское слово, обозначающее Пасху (Easter), и которая, по-видимому, была покровительницей весеннего пробуждения природы; и Хрета, о которой, кроме имени, ничего более не известно. Беда сообщает также о том, что первый день языческого Нового года назывался «ночью матерей», но какие церемонии ее сопровождали, мы не знаем. Сохранение англосаксами верности неким богам, призванным гарантировать тучность стад и полновесие колосьев, заставляет предположить и то обстоятельство, что изображение скандинавского бога Фрейра в виде медведя помещалось на боевых шлемах, о чем упоминается в поэме «Беовульф».
Еще в 601 г., после поездки к Григорию I с сообщением об обнадеживающих успехах миссии, Августин получил сан епископа и «подкрепление» из Рима и начал подготовку к обращению более северных регионов Англии. Процесс христианизации между тем на самом деле шел не столь гладко, как это представляли в своих отчетах римской курии миссионеры. Между 604 и 609 гг. умер первый архиепископ Кентерберийский, Августин; а когда в 616 г. скончался король Этельберт, по Кенту, Эссексу и Восточной Англии прокатилась волна языческой реакции. Судя по краткому сообщению Беды Почтенного, сыновья и наследники короля Эссекса Сигеберта обратились к старым богам и изгнали лондонского епископа и всех его сподвижников. Преемнику Августина на посту архиепископа Лауренцию с большим трудом удалось убедить принять крещение нового кентского короля Эадбальда, который был убежденным язычником и первоначально хотел вообще отказаться от услуг миссионеров. Все говорило о том, что положение римско-католической Церкви в Англии было еще крайне неустойчивым. Правители англосаксонских королевств, принимая новую веру, руководствовались во многом чисто прагматическими соображениями; кентского Этельберта, например, убедил креститься один из его приближенных, обративший внимание короля на то, что Христос является более могущественным богом, чем германский Один. Что касается массы населения, то очевидно, что ее обращение к христианству было совершенно поверхностным и легко могло превратиться либо в двоеверие, либо в реставрацию языческих культов. Господствующим среди англосаксов, по крайней мере до начала VIII столетия, оставался языческий политеизм, сложившийся, видимо, еще на их континентальной прародине.